“Поэзия / Russian poetry”



Ольга Берггольцсборник “Поэзия / Russian poetry”

Памяти защитников

Ольга Берггольц

 

    Эта поэма написана по просьбе ленинградской девушки Нины  Но-
ниной о брате ее, двадцатилетнем гвардейце Владимире Нонине, пав-
шем  смертью  храбрых в январе 1944 года  под Ленинградом, в боях
по ликвидации блокады.





		   Вечная слава героям,  пав-
		шим в боях за свободу и неза-
		висимость нашей Родины!



I

В дни наступленья армий ленинградских,
в январские свирепые морозы,
ко мне явилась девушка чужая
и попросила написать стихи...

Она пришла ко мне в тот самый вечер,
когда как раз два года исполнялось
со дня жестокой гибели твоей.

Она не знала этого, конечно.
Стараясь быть спокойной, строгой, взрослой,
она просила написать о брате,
три дня назад убитом в Дудергофе.

Он пал, Воронью гору атакуя,
ту высоту проклятую, откуда
два года вел фашист корректировку
всего артиллерийского огня.

Стараясь быть суровой, как большие,
она портрет из сумочки достала:
— Вот мальчик наш,
мой младший брат Володя...—
И я безмолвно ахнула: с портрета
глядели на меня твои глаза.

Не те, уже обугленные смертью,
не те, безумья полные и муки,
но те, которыми глядел мне в сердце
в дни юности, тринадцать лет назад.

Она не знала этого, конечно.
Она просила только:— Напишите
не для того, чтобы его прославить,
но чтоб над ним могли чужие плакать
со мной и мамой — точно о родном...

Она, чужая девочка, не знала,
какое сердцу предложила бремя,—
ведь до сих пор еще за это время
я реквием тебе — тебе! — не написала...


II

Ты в двери мои постучала,
доверчивая и прямая.
Во имя народной печали
твой тяжкий заказ принимаю.

Позволь же правдиво и прямо,
своим неукрашенным словом
поведать сегодня
                о самом
обычном,
        простом и суровом...


III

Когда прижимались солдаты, как тени,
к земле и уже не могли оторваться, —
всегда находился в такое мгновенье
один безымянный, Сумевший Подняться.

Правдива грядущая гордая повесть:
она подтвердит, не прикрасив нимало, —
один поднимался, но был он — как совесть.
И всех за такими с земли поднимало.

Не все имена поколенье запомнит.
Но в тот исступленный, клокочущий полдень
безусый   мальчишка,   гвардеец   и   школьник,
поднялся — и цепи штурмующих поднял.

Он знал, что такое Воронья гора.
Он  встал  и   шепнул,  а не  крикнул: — Пора!

Он   полз   и   бежал,   распрямлялся   и   гнулся,
он звал, и хрипел, и карабкался в гору,
он первым взлетел на нее, обернулся
и ахнул, увидев открывшийся город!

И, может быть, самый счастливый на свете,
всей  жизнью  в  тот миг торжествуя  победу,-
он смерти мгновенной своей не заметил,
ни страха, ни боли ее не изведав.

Он падал лицом к Ленинграду.
                            Он падал,
а город стремительно мчался навстречу...
...Впервые за долгие годы снаряды
на улицы к нам не ложились в тот вечер.

И звезды мерцали, как в детстве, отрадно
над  городом  темным,  уставшим  от бедствий,
— Как   тихо   сегодня   у   нас   в   Ленинграде,-
сказала сестра и уснула, как в детстве.

«Как тихо»,— подумала мать и вздохнула.
Так вольно давно никому не вздыхалось.
Но сердце, привыкшее к смертному гулу,
забытой земной тишины испугалось.


IV

...Как одинок убитый человек
на поле боя, стихшем и морозном.
Кто б ни пришел к нему,
                       кто ни придет,
ему теперь все будет поздно, поздно.

Еще мгновенье, может быть, назад
он ждал родных, в такое чудо веря...
Теперь лежит — всеобщий сын и брат,
пока что не опознанный солдат,
пока одной лишь Родины потеря.

Еще не плачут близкие в дому,
еще, приказу вечером внимая,
никто не слышит и не понимает,
что ведь уже о нем,
                   уже к нему
обращены от имени Державы
прощальные слова любви и вечной славы.

Судьба щадит перед ударом нас,
мудрей, наверно, не смогли бы люди...
А он —
      он  о т д а н  Родине сейчас,
она одна сегодня с ним пробудет.

Единственная мать, сестра, вдова,
единственные заявив права,—
всю ночь пробудет у сыновних ног
земля распластанная,
                    тьма ночная,
одна за всех горюя, плача, зная,
что сын —
         непоправимо одинок.


V                                                         

Мертвый, мертвый...
                   Он лежит и слышит
все, что недоступно нам, живым:
слышит—ветер облако колышет,
высоко идущее над ним.

Слышит все, что движется без шума,
что молчит и дремлет на земле;
и глубокая застыла дума
на его разглаженном челе.

Этой думы больше не нарушить...      
О, не плачь над ним — не беспокой
тихо торжествующую душу,
услыхавшую земной покой.


VI

Знаю: утешеньем и отрадой
этим строчкам быть не суждено.
Павшим с честью — ничего не надо,
утешать утративших—грешно.

По своей, такой же, скорби — знаю,
что, неукротимую, ее
сильные сердца не обменяют
на забвенье и небытие.

Пусть она, чистейшая, святая,
душу нечерствеющеи хранит.
Пусть, любовь и мужество питая,
навсегда с народом породнит.

Незабвенной спаянное кровью,
лишь оно —народное родство —
обещает в будущем любому
обновление и торжество.

...Девочка, в январские морозы
прибегавшая ко мне домой,—
вот— прими печаль мою и слезы,
реквием несовершенный мой.

Все горчайшее в своей утрате,
все, душе светившее во мгле,
я вложила в плач о нашем брате,
брате всех живущих на земле...

...Неоплаканный и невоспетый,
самый дорогой из дорогих,
знаю, ты простишь меня за это,
ты, отдавший душу за других.


Апрель  1944

 




© 2007-2010 Поэтический сборник “Поэзия / Russian poetry”